Знакомимся: Джордж Оруэлл «1984», «Скотный двор»

Игорь Крейн

16.09.2002

Автор: Джордж Оруэлл George Orwell 1 Название: 1984 Nineteen Eighty-Four Год написания: 1949 Переводчик с английского: Д. Иванов, В. Недошивин 2 Название: Скотный двор Animal Farm: A Fairy Story Год написания: 1943—1944 Переводчик с английского: Д. Иванов, В. Недошивин

1984

Быть благонадежным значит не думать, не иметь потребности думать. Благонадежность — отсутствие сознания.

Джордж Оруэлл. 1984

Уинстон Смит, служащий Министерства Правды, боялся двух вещей: своего разоблачения и крыс. Крыс он боялся больше, но вероятность того, что его разоблачат — со всеми вытекающими последствиями, — была слишком высока, чтобы беспокоиться о мерзких голохвостых грызунах.

Нет, Уинстон не делал ничего преступного — если под словом «делать» понимать какое-то физическое действие. Не совершал диверсий, не шпионил в пользу Евразии (или Океания сейчас воевала с Востазией?), не насиловал мальчиков и не признавался знакомым в симпатиях к главному Врагу Народа Эммануилу Гольдштейну.

Но он всё равно был преступником.

Преступником мысли.

Когда он вошел в свою квартиру, бархатный голос зачитывал сводку цифр, имевших какое-то отношение к выплавке чугуна. Голос шел из вмонтированной в правую стену комнаты продолговатой металлической пластины, напоминавшей тусклое зеркало. Уинстон повернул регулятор — голос зазвучал тише, но слова были по-прежнему различимы. Этот прибор (он назывался «монитор») можно было приглушить, но выключить совсем нельзя. Уинстон подошел к окну — маленькая щуплая фигурка, худобу которой еще больше подчеркивал синий форменный комбинезон члена Партии; у него были очень светлые волосы и румяное от природы лицо, кожа которого загрубела от скверного мыла, тупых бритвенных лезвий и холода только что закончившейся зимы.

Мир снаружи, даже сквозь закрытое окно, казался холодным. Внизу, на улице, ветер крутил пыль и обрывки бумаги, и, хотя на синем небе ярко светило солнце, все выглядело бесцветным, за исключением всюду расклеенных плакатов. Лицо с черными усами было везде. Одно было на фасаде дома напротив. «БОЛЬШОЙ БРАТ ВИДИТ ТЕБЯ», — говорила надпись, а темные глаза пристально заглядывали внутрь Уинстона. Ниже бился на ветру другой плакат, с оторванным углом, то открывая, то закрывая единственное слово: «АНГСОЦ». Вдали над крышами парил вертолет. Время от времени он нырял и зависал на мгновение, как огромная синяя муха, а потом по кривой снова взмывал вверх. Это заглядывал в окна полицейский патруль. Впрочем, патрули не играли роли. Роль играла лишь Полиция Мысли.

За спиной Уинстона голос из монитора все еще что-то бубнил про чугун и перевыполнение Девятого Трехлетнего Плана. Монитор был одновременно приемником и передатчиком, который улавливал любой звук, кроме очень тихого шепота. Более того, пока Уинстон оставался в поле зрения монитора, его можно было не только слышать, но и видеть. Конечно, никогда нельзя знать наверняка, наблюдают за тобой сейчас или нет. Можно только гадать, как часто и в каком порядке Полиция Мысли подключается к той или иной квартире. Вполне возможно, что они наблюдают за всеми и всегда. Во всяком случае, они могли подключиться к вашей линии в любой момент. И приходилось жить, зная, что каждый звук кто-то слышит и за каждым движением кто-то следит, если только этому не мешает полная темнота. И люди жили так — в силу привычки, которая стала уже инстинктом.

Уинстон по-прежнему стоял спиной к монитору. Так было безопаснее, хотя он хорошо знал, что спина тоже могла изобличать. Примерно в километре над унылым скоплением домов возвышалось огромное белое здание Министерства Правды, где он работал. И это, думал он со смутным отвращением, Лондон, главный город Первой Военно-Воздушной Зоны, третьей по численности населения провинции Океании.

Как и любой другой член Внешней Партии, Уинстон практически всё время был на виду. Это значило, что ему приходилось контролировать все свои действия вплоть до мимики и походки. Его — его мысли! — могло выдать даже малейшее неверное выражение глаз. В любую из ночей, в те немногие минуты, когда он мог позволить себе немного расслабиться в темноте, лёжа спиной к монитору, за Уинстоном могли прийти, чтобы забрать его в Министерство Любви. Это означало бы конец всему.

И Уинстон очень старался себя контролировать. Особенно при детях, которые, казалось, чувствовали «чужих» инстинктивно. Своих детей у него по счастью не было, однако достойную смену успешно растили соседи.

А соседей Уинстон контролировать не мог.

— У вас есть гаечный ключ? — спросил Уинстон, пытаясь повернуть гайку на отводной трубе.

— Ключ... — сказала миссис Парсонс и сразу обмякла. — Я не знаю. Возможно, дети...

Топот ног и новый взвизг расчески раздались теперь уже из большой комнаты. Миссис Парсонс принесла ключ. Уинстон спустил воду и с отвращением вытащил комок волос, застрявший в трубе. Он вымыл пальцы под краном, насколько это можно было сделать холодной водой, и прошел в соседнюю комнату.

— Руки вверх! — раздался дикий вопль.

Симпатичный задиристый мальчуган лет девяти выскочил из-за стола и наставил на Уинстона игрушечный автоматический пистолет. Его сестренка, года на два младше, целилась в него из щепки. На обоих были синие шорты, серые рубашки и красные галстуки — форма Сыщиков. Уинстон поднял руки. Ему стало как-то не по себе. Мальчик вел себя так агрессивно, что это мало походило на игру.

— Ты предатель! — орал мальчишка. — Ты преступник мысли! Ты евразийский шпион! Я застрелю тебя, испарю, отправлю в соляные копи!

И оба с воплями «Предатель!», «Преступник мысли!» принялись прыгать вокруг Уинстона. При этом сестренка подражала каждому движению брата. Все это немного пугало, как игры тигрят, которые скоро превратятся в хищников. В глазах мальчишки читались хорошо рассчитанная жестокость, явное желание ударить или пнуть Уинстона и осознание того, что он уже достаточно большой, чтобы сделать это. Хорошо, что пистолет игрушечный, подумал Уинстон.

Миссис Парсонс тревожно смотрела то на детей, то на Уинстона. В большой комнате было светлее, и Уинстон с удивлением обнаружил, что в ее морщинах на самом деле лежит пыль.

— Они порой такие шумные, — сказала она. — Расстроены, что не смогут пойти смотреть, как будут вешать. Все дело в этом. Мне некогда пойти с ними, а Том не успеет с работы.

— Почему, почему мы не пойдем? — закричал мальчишка.

— Хотим смотреть, как вешают! Хотим смотреть, как вешают! — подхватила девочка, все еще прыгая вокруг Уинстона.

Уинстон вспомнил, что сегодня вечером в парке должны повесить нескольких евразийских пленных, военных преступников. Такие казни устраивались раз в месяц и были довольно популярным зрелищем. Дети всегда клянчили, чтобы их взяли с собой в парк посмотреть на казнь.

Попрощавшись с миссис Парсонс, Уинстон направился к себе. Но не успел он пройти и шести шагов через площадку, как что-то больно ударило его в шею. Будто вонзили раскаленный металлический прут. Он обернулся и увидел, как миссис Парсонс затаскивает в квартиру своего сына, а тот прячет в карман рогатку.

— Гольдштейн! — вопил мальчишка. Но больше всего поразило Уинстона беспомощное, напуганное, серое лицо миссис Парсонс.

Рано или поздно — он знал! — за ним придут. Рано или поздно это случится, это просто не может не случиться. С этой неизбежностью Уинстон уже давно смирился. Утешало его только одно: хотя власть Партии и распространялась на всех и каждого, она всё же не была безграничной. Партия не могла контролировать мысли. Мысли Уинстона Смита — это всё, что у него было своего в этой жизни, — и их у него никто не мог отобрать.

Во всяком случае, Уинстон очень на это надеялся.

Скотный двор

Четыре ноги — хорошо, две ноги — плохо!

Оруэлл, Дж. «Скотный двор»

Однажды Старому Майору, хряку белой английской породы, приснился странный сон. Майора уважали все животные фермы: он считался мудрым, поскольку был самым старым среди них. Редкая скотина доживала до столь почтенного возраста — двенадцать лет; сам Майор мог окончить свою жизнь, будучи ещё годовалым поросёнком. Но ему повезло: люди не пустили его под нож — должен же кто-то продолжать род.

Услышав, что Старый Майор желает поделиться со всеми своим сном, все животные, как только свет в доме мистера Джонса погас, собрались в амбаре.

Призовой хряк начал издалека.

Итак, товарищи, что же такое по сути наша жизнь? Посмотрим правде в глаза: наш век жалок, труден и короток. Мы рождаемся на свет, нам дают еды ровно столько, чтобы мы не околели, тех из нас, кто может трудиться, заставляют работать до изнеможения, а когда мы перестаем приносить пользу, нас с ужасающей жестокостью убивают. Через год после рождения ни одно животное в Англии не знает ни счастья, ни досуга. Наша жизнь — страдание и рабство — вот неприкрытая правда.

Но — вот вопрос! — такова ли природа вещей? Неужели наша земля столь бедна, что не способна обеспечить приличные условия тем, кто ее обрабатывает? Нет, товарищи, тысячу раз нет! Земля Англии плодородна, климат благоприятный, эта земля может накормить досыта гораздо большее число живущих на ней сегодня скотов. Только наша ферма способна обеспечить жизнь дюжине лошадей, двадцати коровам, сотням овец, и все будут жить в таком уюте, с таким достоинством, что это трудно и представить сегодня. Так почему же мы влачим столь жалкое существование? Потому что едва ли не все плоды нашего труда присваивают себе люди. Вот, товарищи, где скрыт ответ на все наши вопросы. Ответ этот сводится к одному слову — Человек. Человек — вот наш единственный враг. Устраните Человека, и вы навсегда устраните главную причину голода и невыносимого труда.

Человек — единственное существо, которое, потребляя, ничего не производит. Он не дает молока, не несет яиц, он слишком слаб, чтобы тянуть плуг, и слишком неповоротлив, чтобы поймать кролика. И тем не менее он господин над всеми животными. Он заставляет их работать, но выдает им лишь минимум произведенного продукта, только чтоб они не умерли с голода, а все остальное присваивает себе. Нашим трудом обрабатывается земля, нашим навозом она удобряется, а принадлежит нам одна лишь голая шкура.

[...]

А ведь стоит только избавиться от Человека — и плоды нашего труда будут нашими. Все изменится в одночасье, мы сможем стать богатыми и свободными. Что для этого надо сделать? Это предельно ясно: днем и ночью, душой и телом надо стремиться к свержению ига человеческой расы! И вот вам мой завет, товарищи,— восстание! Я не знаю, когда оно случится, может быть через неделю, может быть через сто лет, но я знаю — рано или поздно справедливость восторжествует, я в этом не сомневаюсь, как не сомневаюсь в том, что под моими копытами — солома. Сосредоточьтесь на этом, товарищи, в те немногие месяцы, что вам еще осталось жить на земле. И главное — передайте мои заветы тем, кто придет вам на смену, чтобы они, грядущие поколения, довели нашу борьбу до победного конца.

И помните, товарищи, ваша решимость должна быть неколебимой. Пусть не собьют вас с правильного пути чьи-либо лживые речи. Не слушайте тех, кто скажет вам, что у Человека и животных общие интересы, что процветание одного — это и процветание других. Все это ложь! Человек защищает только свои собственные интересы! А среди нас, животных, пусть будет полное единство, честное товарищество в нашей борьбе. Все люди — враги. Все животные — товарищи.

Во сне Майор увидел светлое будущее — будущее без Человека, будущее, где всё для блага животного, где всё во имя животного, где гусь свинье товарищ, а кошка с собакой живут не разлей вода. Более того, ему приснилась песня «Скоты Англии», которая должна стать гимном в священной борьбе животных против Человека.

Хряк обучил этой песне прочих скотов, а через три дня умер от старости. Умер с сознанием того, что прожил свою долгую жизнь не зря. Он дал животным надежду, он указал им правильный путь, он подарил им смысл жизни.

Единственное, что он не мог им дать, — это мудрость. Ибо мудрость приобретается с годами.

* * *

Собственно, говорить об Эрике Блэре, писавшем под псевдонимом Джордж Оруэлл, наверное, не нужно. Нужно — читать его книги. Даже с выбором цитат я в этот раз несколько затруднился: пытаешься вырезать их из текста, и всё время хочешь захватить ещё и ещё кусочек — пока не понимаешь, что в книге попросту нет ничего лишнего, что буквально каждая фраза несёт немаловажную информацию.

Я вообще иногда удивляюсь тому, что такая вроде бы демократическая страна как Великобритания способна порождать людей, обладающих столь глубоким пониманием сути взаимодействия человека и Системы. Откуда это у них, на какой почве взрастает? Как всякие оруэллы и хаксли могут замахиваться на эти, казалось бы, исконно советские темы? Где они их выкапывают, эти темы? Может, и в Англии не всё так безоблачно и радужно, как нам отсюда представляется? Да что Англия! Если уже из «свободных» и «независимых» Соединённых штатов Америки в ту же Великобританию перебираются такие люди как Терри Гиллиам, подаривший миру «Бразилию», и Стенли Кубрик, экранизировавший «Заводной апельсин» Бёрджесса, — то о чём вообще тут ещё можно говорить!

Да, человек и Система взаимодействуют в любом государстве. Разумеется, люди, которые замечают это взаимодействие сильнее, болезненнее прочих, тоже встречаются везде. И нет ничего удивительного в том, что некоторые из них обладают к тому же талантом, позволяющим им облечь свои ощущения в художественную форму — форму, удобоваримую для многих и многих более толстокожих в этом смысле людей.

Это всё так — но говорить об этом я не хочу. Просто не сумею сделать это убедительнее того же Оруэлла.

Поэтому поговорю-ка лучше о переводе, ибо и «1984» и «Скотный двор» переводились на русский несколько раз.

Впервые классический роман-антиутопию «1984» я прочитал в далёком ныне 1989 году. (По прошествии времени мне почему-то запомнился ещё более ранний, близкий к 1984-му год, однако я, очевидно, попросту выдал желаемое за действительное: раньше в Стране Советов такую книгу просто невозможно было опубликовать, пусть даже и с сокращениями.) Тогда этот роман был издан в «толстом» журнале «Новый мир» в переводе Виктора Голышева, того самого, чьи работы над романами «И поджёг этот дом» и «Над кукушкиным гнездом» мне в своё время очень понравились. Сейчас, через 13 лет после первого прочтения, я затрудняюсь «объективно» сравнить перевод Голышева с тем, что использовался в данном издании: несмотря на то, что нужные старые номера «Нового мира» я откопал, да и в сети этот вариант лежит буквально рядом с оригиналом, — взять и вот так вот с ходу прочитать «1984» два раза подряд — это уже слишком. Не то чтобы у меня была настолько слабая психика, но рисковать всё же не хочу. Я и так давно и безнадёжно потерял веру в человечество, а после этой книги серьёзно пошатывается даже вера в себя. Лучше сделать перерыв и немного передохнуть. Чтобы ненароком не передохнуть.

Но всё же я не утерпел — глянул одним глазком в голышевский перевод «1984». И должен сказать, что, судя по тем нескольким замеченным мною мелочам, кое-что в том варианте мне понравилось больше. Дело в том, что Оруэлл — многие наверняка читали и знают — специально для этого романа придумал новояз, официальный язык Океании. Конечно, он вряд ли создал полноценный, то есть готовый к употреблению язык, но по крайней мере тщательно продумал его структуру, а также сочинил массу слов, которые и использовал в книге. И те переводы новоязовских терминов, что предлагает Виктор Голышев, мне импонируют гораздо больше вариантов Иванова и Недошивина. Какой-то у Голышева подход к своему делу более тщательный, что ли.

Это не значит, что перевод «1984» (да и «Скотного двора»), использующийся в этом издании, плох, — он вряд ли может испортить ощущение от самого произведения. Но если у вас будет выбор — а выбор есть уже хотя бы из-за наличия электронной версии, — почитайте лучше перевод Голышева.

Что касается «Скотного двора», то на сайте, посвящённом творчеству Джорджа Оруэлла, я нашёл не только ещё один русский, но даже и украинский перевод этой сказки, что меня даже немного позабавило. Будет время — изучу и его. (Между прочим, украинский перевод вместе с публикацией — разумеется, не в СССР — был сделан ещё в 1947 году.)

В общем, информации к размышлению у вас более чем достаточно.

А насчёт вердикта... Я обычно стараюсь не употреблять категоричных выражений. Знаю, это мне далеко не всегда удаётся, но всё-таки — стараюсь. Однако сейчас даже стараться не буду — и отдаю себе в этом полный отчёт:

Читать, читать и ещё раз читать. А потом думать, думать — и всё время думать.

(Б) 16.09.2002, Игорь Крейн, БЛИН