13. Поливка цветов жизни
Игорь Крейн
28.12.2004
начало
* * *
— Даже не думай об этом! — сказала жена Сермяжкина.
— Но почему другим можно, а мне нет? — обратилась Манечка за справедливостью куда-то в потолок. — Что у меня за предки отсталые такие! Полкласса уже ходит.
— Я сказала — нет! — Всем своим видом показывая, что разговор окончен, мать отвернулась к плите.
— Об чём скандалим? — вошёл в кухню Сермяжкин.
— Да ни «об чём», — бросила жена через плечо.
— Уже даже Светка — и то себе пирсинг сделала! — пожаловалась Манечка отцу в надежде на поддержку. — Одна я как дура хожу — все пальцами показывают!
— Чего она себе сделала? — не понял Сермяжкин.
— Да пирсинг, госспади! — Манечка вновь призвала в свидетели потолок. — Колечко себе в пупок вдела. И я хочу! Я в ювелирном видела такую прикольную фенечку! И недорого совсем...
— Погоди, погоди! — поднял руку Сермяжкин. — Куда ты хочешь кольцо вдеть? В пупок?
— Ну да, в пупок. А что? У Ленки так вообще... ну, не важно...
Сермяжкин помолчал.
— Вот именно это и называется — опупение, — сказал он наконец.
* * *
Ванечка искренне не понимал, зачем нужно мыть руки чаще одного раза в день. Если с этим одним разом — мытьём рук, чисткой зубов и продиранием глаз каждое утро — он кое-как смирился за долгие годы дрессировки, то любые попытки матери навязать ему дополнительные водные процедуры Ванечка рассматривал как вмешательство в его личную жизнь. Препирательства по этому поводу происходили часто и стали настолько обыденными, что и без того философски настроенный Сермяжкин старался не обращать на них ни малейшего внимания: пошумят и перестанут, ничего страшного.
Жена его, однако, не желала привыкать к Ванечкиной нечистоплотности и старалась привлечь к своей священной борьбе остальных членов семьи; бывало, даже кота с собакой ставила она в пример неряхе-сыну.
— Ну скажи ему что-нибудь, Сермяжкин! — воскликнула она в один прекрасный день, когда пришедший со двора Ванечка попытался едва раздевшись сесть за стол, минуя ванную. — Отец ты или кто?
Сермяжкин, сам не ахти какой приверженец жизненной программы Мойдодыра, неохотно отложил газету и попытался насупить брови.
— Э-э... сын, — строго сказал он. — Ты это... ты своих микробов хорошо помыл? С мылом?
— Да, — уверенно сказала жена после паузы, — ты действительно его отец. Иван точно не в соседа пошёл.
* * *
Ванечка во многом пошёл не в отца, а в деда. Как и дед, он был совой, в то время как Сермяжкин — жаворонком. Сермяжкин просыпался легко и рано, а для Ванечки каждое утро было мучением.
Как-то раз будильник сломался, и бремя поднимать сына в школу было естественным образом возложено на Сермяжкина. К своим новым обязанностям Сермяжкин отнёсся со всей серьёзностью, и на следующее же утро принялся энергично тормошить спящего без задних ног Ванечку.
Ванечка, даром что спал без задних ног, спросонья принялся отбрыкиваться ими от родителя, а когда тот не отступил, пустил в ход язык. Языком он как раз пошёл в Сермяжкина, и когда был в ударе, палец ему в рот класть было опасно.
Сейчас Ванечка как назло был в ударе. Он брыкался, лягался, тянул на себя одеяло, изрыгал многочисленные проклятия и просыпаться отказывался наотрез. Сермяжкин поначалу даже опешил: он и не заметил, когда его сын успел так вырасти, что такие выражения ему не только известны, но и находятся в его активном словарном запасе.
В конце концов победили мудрость и упорство. Когда Ванечка продрал глаза и сел на кровати, пытаясь понять, где он находится и что это за доставучий дядька такой, Сермяжкин, с трудом переводя дух, пристыдил сына:
— И это родному отцу!.. Небось, будильнику ты бы постеснялся такое говорить!
* * *
— Да я уже забыла, когда в последний раз ощущала себя женщиной! — кипятилась жена.
— Да ну что ты такое говоришь! — Сермяжкин знал, что это надо пережить, и что жене надо дать выговориться.
— А когда ты мне дарил цветы в последний раз, ты помнишь? Да, наверное, три года назад!
— Ну это ты, положим, утрируешь. В прошлом году дарил... на день рождения... кажется...
— Кто утрирует? Я утрирую? Три года, не меньше. А то и все четыре!
— Утрируешь, утрируешь. А то даже и учетырируешь...
* * *
Манечка третий час собиралась к подружке на день рождения. На диване высилась груда неоднократно перемерянных и откинутых вещей, Манечка критически изучала зеркало, мать давала советы.
В дверь постучались.
— Можно? — донёсся с той стороны голос Сермяжкина. Время обеда уже давно прошло, и некормленый Сермяжкин не находил себе места.
— Открыто! — сказала жена.
— А может, лучше вот эту кофточку с бежевыми джинсами? — спросила Манечка, не обращая внимания на вошедшего в комнату отца.
— Нет, те джинсы — они слишком обтягивающие, — поморщилась мать.
— Вот именно! — Лицо дочери просветлело.
— Ну вы долго тут ещё? — заныл Сермяжкин.
— Ты можешь потерпеть немного? Ребёнок должен выглядеть прилично... Ну-ка отвернись! — скомандовала ему жена, видя, что Манечка откопала в груде трижды уже мерянные джинсы и вознамерилась надеть их в четвёртый раз.
— Да что за праздник такой вдруг! — Сермяжкин даже спиной сумел выразить нетерпение. — Как на собственную свадьбу, ей-богу!
— Ты ничего не понимаешь, — громко зашептала жена. — Там будет один мальчик, Машенька хочет произвести на него впечатление.
Сермяжкин глубоко и со стоном вздохнул.
— Ну как? — спросила Манечка. — Правда, так лучше?
Мать снова поморщилась:
— Не знаю, это уже слишком, по-моему... Вот тут вот они — видишь как?.. Всё равно что нет ничего...
— Ну так это ведь как раз хорошо!
Сермяжкин кашлянул:
— Пардон, что вмешиваюсь... Однако мой жизненный опыт тэкскэть... Знаю, моё мнение никого в этом доме не интересует, но...
— Ну чего тебе, Сермяжкин?
Сермяжкин снова прочистил горло:
— Дело в том, что мужчин меньше всего волнует, что именно надето на девушках...
Жена и дочь синхронно отмахнулись от него: слышали, слышали.
— ...Куда больше их волнует, — завершил свою мысль Сермяжкин, — что на девушках раздето.
— Сермяжкин! — задохнулась жена. А Манечка зарделась.
— Ухожу, ухожу, ухожу... — примирительно попятился к двери Сермяжкин.
* * *
<< ещё про Сермяжкина >>
|
