14. Дурное влияние отца
Игорь Крейн
18.01.2005
начало
* * *
— Христарадин снова на этот Новый год вдрызг назюзюкался у Черепановых, — поделился Сермяжкин с женой последней новостью.
— А я ведь говорила, что им больше не следует его приглашать, — заметила она.
— Как будто он разрешения спрашивал! Припёрся под самый бой часов с бутылкой под мышкой — что ж его, гнать?
— И что, сильно буянил? — поинтересовалась супруга.
— Да нет, не успел, — улыбнулся Сермяжкин. — Только было собрался буянить, как отрубился... Причём, что интересно: помнишь в прошлый раз Витька его под утро отволок в ванную? Ну, для смеху, — пояснил он, — чтобы тот, когда проснётся, ну... я ж тебе говорил...
— Ну.
— Так вот, в этот раз Христарадин сам залез в ванну.
— Ну да! — не поверила жена.
— Серьёзно, — подтвердил Сермяжкин. — Витькина малая заходит в ванную по своим делам — а там Христарадин дрыхнет.
— Что, прямо в ванне?
— Прямо в ванне. Второй год подряд. Хорошо — воду не набрал.
Сермяжкин немного помолчал.
— Н-да... Это у нас такая традиция: каждый Новый год мы с друзьями идём в ванну.
* * *
Жена Сермяжкина делилась с подругой по телефону впечатлениями от просмотренного недавно французского кино. Одна из сцен, в которой на берег выбросился кит, её особенно впечатлила.
— Представляешь, они там все принялись выталкивать его обратно в море! — поражалась она. — Накрывают кита мокрыми полотенцами, водой поливают, чтоб на солнце не перегрелся, и — толкают. Одно слово — французы. Наши бы — так просто сожрали...
* * *
У Сермяжкиных было два телевизора: большой в гостиной и маленький на кухне. По вечерам Сермяжкин обыкновенно сидел поближе к плите и холодильнику: он проглядывал газету и слушал жену, которая, как Юлий Цезарь, одновременно занималась по хозяйству, вела монолог с Сермяжкиным и краем сознания улавливала звуковые волны кухонного телевизора. За контроль же над большим голубым экраном между детьми в эти минуты, бывало, происходили совсем недетские баталии. Что неудивительно, когда телеканалов больше, чем телевизоров.
В самый разгар битвы между Манечкой и Ванечкой, когда грохот канонады начинал доходить до штаба главнокомандующего и заглушать дуэт супруги и маленького телевизора, на поле недетской брани показывалась неумолимая Немезида. Богиня возмездия являлась из кухни и имела облик Сермяжкина-отца. И хотя при ней не было ни меча, ни плётки, Немезиде вполне хватало карающих рук правосудия, при помощи которых она быстро восстанавливала справедливость. Карающей десницею своею она отбирала у противоборствующих сторон предмет раздора — телевизионный пульт, а карающей же шуйцей твёрдо указывала обоим на дверь.
Выгнав своих чад в детскую «делать уроки», Сермяжкин риторически восклицал им вслед:
— В этом доме просто какой-то культ дистанционного управления, понимаешь!
После чего, разумеется, усаживался перед телевизором сам. В качестве превентивной меры.
* * *
Жена часто пеняла Сермяжкину, что он вечно над ней издевается.
— Все эти твои шуточки и поддёвки — я даже не знаю, когда на них обижаться, а когда нет, — жаловалась она. — Ты что, не можешь говорить серьёзно, как нормальные люди?
— А глумище? Глумище-то куда девать? — разводил руками Сермяжкин.
* * *
В детстве Сермяжкин был уверен, что молочай — это чай с молоком. С возрастом его, конечно, переубедили, но часть своих позиций он не сдал, сделав своим любимым напитком молокофе.
Самое интересное, что все вокруг знали, что на самом деле он любил чёрный кофе, а к «молокофе» был равнодушен. Но всё равно чаще заказывал его.
— Я делаю это из вредности, — сказал он как-то своей половине, которая в тысячный раз поинтересовалась этой его странностью.
— Ага, — сказала жена, — я могла бы догадаться.
— Ты не поняла, — возразил Сермяжкин. — Я имею в виду, что молоко мне полагается за вредность.
Потом ему долго пришлось убеждать супругу в том, что он имел в виду не её, а свою собственную вредность: мол, таким образом он с нею, своею вредностью, борется. Но кофе Сермяжкин с тех пор предпочитал заваривать сам, поскольку жена отчего-то взяла себе моду наливать в его чашку слишком много молока. Даже если он просил чёрного кофе.
* * *
У Ванечки тоже был свой любимый нелюбимый напиток — гоголь-моголь. Любимым он был по той простой причине, что гоголь-моголь ему нравился. А нелюбимым — потому что это было лекарство: Ванечка часто хворал горлом. С этим противоречием приходилось бороться матери, которая во всём винила «вредные гены» Сермяжкина.
Тяжёлое наследие отца стало ещё более очевидным, когда Ванечка, которого мать в пылу борьбы неосторожно назвала «просто каким-то Гогой и Магогой», тут же переиначил лекарственную смесь в «гоголь-магоголь».
* * *
Когда родители слишком уж досаждали Ванечке своими бесконечными «сходи за хлебом», «иди делать уроки» и «пойди помой руки», он говорил:
— У всех родители как родители, а у меня — вредители какие-то!
— Это всё твоя школа, Сермяжкин, — с укором вздыхала жена.
Сермяжкин даже не думал это отрицать: он был доволен по уши.
— У меня хромособые гены, — приосанивался он.
* * *
<< ещё про Сермяжкина
|
