Царевна-лягушка
Игорь Крейн
В стародавние времена, когда земля ещё была плоской, а небо твёрдым, было у одного царя три сына.
Двое старших были разумными да пригожими. Первый сын преуспел в науках мудрёных, сочинять указы царские был горазд, что ни день — так новый побор выдумает. Средний силушкой молодецкой вышел, целыми днями подковы конские завязывал узлами заковыристыми, а как умается — спускается в темницы дворцовые, умения свои на лихих разбойниках да смутьянах применять. Царь сыновьями не нарадуется: крепко помогают они по хозяйству.
Младшенький же, Иванушка, ни ростом не вышел, ни рожей, да к тому же и умишком обделён был немеряно. Одно слово — дурак. Знай лежит себе на печи день-деньской, песни мужицкие горланит да слюни пускает.
Долго ли, коротко ли, а выросли сыновья большими-пребольшими. Устал царь их кормить да поить, обалдуев великовозрастных, и тогда надумал он их женить. Вот собрал он сыновей своих в покоях царских и говорит:
— Сынки мои разлюбезные, чада мои ненаглядные, оглоеды мои ненасытные. Покуда я ещё не так стар, как вам бы хотелось, охота мне вас всех женить. Надежду лелею посмотреть на ваших деточек, на моих внучат, потому как от ваших рож меня уже воротит. Царские дела свои вам доверю, а сам буду внучков растить да жизни учить, глядишь — и толку с них больше вашего выйдет.
Старшие сыновья отцу отвечают:
— Что ж, батюшка, покуда царь ты — тебе и блажь свою тешить. Благослови, коли не шутишь. Позволишь ли нам самим выбрать себе суженых? Али сам за это дело возьмёшься, коли блажь оная свербит?
А младший ничего не сказал, только пальцем в носу ковырял, да козулями в батюшку стрелил. Жениться он не шибко хотел, больше грезил поскорее обратно на печь влезть, покуда её никто иной не облюбовал.
— Вот что, сынки, — говорит тогда царь, — вздумалось мне женить вас силком. Негоже царским сыновьям жениться по своей воле, потребно учитывать и государственные интересы. Однако прознал я, что у соседей всех дочерей царских давно уж расхватали по миру, сыновья одни остались, да и те — барчуки, как и вы. Так что пользы для нашего тридевятого царства, тридесятого государства от женитьбы вашей всё одно не выйдет. Посему думал я три дня и три ночи, и надумал такую забаву. Возьмите каждый по стреле калёной, выходите в чисто поле и стреляйте не глядючи: в каких баб стрелы попадут, те и будут вашею судьбою.
Поклонились старшие сыновья отцу и потащили за собою младшего — забаву царскую чинить. Взяли они луки тугие, надели сапоги новые, чтоб чисто поле не замарать, да и стали посерёдке. Вытащили братья каждый по стреле, натянули луки и выстрелили, как батюшка велел, не глядючи.
По правде сказать, старшие сыновья подглядывали всё же. Оба давно уж положили глаза свои бесстыжие: один на боярскую дочь, а другой — на купеческую. Потому и стрелить они норовили каждый в свою сторону, а избранницам своим загодя выдали по другой стреле, чтоб судьбу не пытать.
И пустил старший сын стрелу в сторону боярского двора, попала стрела боярину в левый глаз. Обрадовался боярин, засмеялся: быть теперь его дочери женой царевича. Так с улыбкой и преставился. Тут и боярыня тоже обрадовалась, и дети боярские, а пуще всего — дочь, что на выданье была.
Пустил свою стрелу средний сын, полетела стрела к купеческому двору, попала купеческой собаке под хвост. Осерчала собака, стала носиться по двору взад-вперёд, много разрухи учинила, а самого купца покусала злым кусом от горя своего собачьего. Однако что собаке горе, купцу — счастье и радость. Будет отныне его дочь невесткой царёвой.
Младший же сын, Иван-царевич, которого не токмо за глаза прозывали Иваном-дураком, натянул тетиву со всей своей дури молодецкой, благо в достатке её было. Закрыл он очи свои мутные, да и пустил стрелу калёную не глядючи. Убоялись старшие братья, что Иван стрелой их заденет ненароком, полегли на землю как были, замарали чисто поле кафтанами своими нестиранными — да всё зря. Полетела стрела за дубравы тёмные, за горы высокие, за поля широкие, за моря глубокие, словом чёрт знает куда, может статься даже и заграницу. Увидали такое дело старшие братья, да на радостях вытолкали Ивана со двора взашей — судьбу свою искать. И пошёл он, куда его послали.
Шёл Иван-царевич через дубравы тёмные, через горы высокие, через поля широкие, через моря глубокие, шёл, всё стрелу свою искал. Дурак потому что. Нет, чтобы пойти в ближнюю деревню, выбрать себе молодуху посмазливее да поработящее, сунуть ей другую стрелу в руки, да и во дворец свести к батюшке: вот, мол, суженая моя, благословите, папаша. Но нет, Иван-дурак знай себе идёт и идёт.
Скоро кошки родются, да не скоро Ване ходится. Однако всему свой конец бывает, а у палки их и того два. И дошёл Иван до болота бездонного, видит — сидит на листе лягушка, глаза свои лягушачьи на Ивана пучит, а стрелу его во рту держит. Поклонился дурак ей в пояс, вытер слюни рукавом ситцевым, да и говорит ей:
— Лягушка, лягушка, отдай мою стрелу, а я тебе мошек наловлю.
Дурак-дурак, а смекнул, что лягуху в жёны брать негоже.
Да лягушка и сама не лыком шита оказалась. Вынула стрелу изо рта своего поганого, проквакала человеческим голосом:
— Отдам, коли возьмёшь меня замуж! — и обратно стрелу в рот положила.
— Али горячка у тебя, лягушка? — говорит Иван-царевич. — Али головушкой маешься? Где ж это видано, чтобы царский сын лягушку в жёны взял?
— Знать судьба твоя такая, Иван, — лягушка ему отвечает. — Уговор дороже денег. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Назвался груздем — полезай в кузов. Дал слово — держи. Слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Первое слово съела корова... нет, это не то уже. Одним словом, никуда тебе не деться от меня, Иван, дурачок ты мой.
Пригорюнился Иван, закручинился.
— Но как же это такое может быть? — убивается. — Батюшка же мой внучат хотел нянчить малых, а какие у нас с тобою могут быть детишки-то? Смех один! Семь грехов смертных!
— А ты поцелуй меня, Иван, — говорит ему лягушка кваком ласковым. — Поцелуй, не бойся. Не простая я лягушка, а царевна, заколдовал меня Кощей Бессмертный, чудище поганое, юдище злобное, козлище старое.
Призадумался Иван, обхватил руками головушку свою буйную. Кумекает: может, и вправду лягушка заколдованная. Да и говорить умеет, хоть и с грехом пополам, а человеческим голосом.
Думал он тридцать лет и три года, думал-думал, да делать нечего. Наклонился Иван-дурак к лягушке, зажмурил покрепче очи свои молодецкие, да и поцеловал её куда пришлось.
И случилось тут диво дивное, чудо расчудесное. Засверкало всё кругом огнями разноцветными, зазвенело звоном малиновым, и превратился Иван-царевич в лягушонка, маленького да пригожего. Закатили они с лягушкой свадьбу на всё болото, и стали жить-поживать, да ума наживать.
Тут и сказочке конец, а кто поверил — молодец.
ещё правдивых сказок >>
|
